.Вэл
Душа и сердце за матчасть!
Название: Обещание
Фандом: D.Gray-man
Герои: Токуса, Мадарао
Тема: Крик
Объём: 1924 слова
Тип: джен, преслеш
Рейтинг: PG
Размещение: запрещено.
Саммари: "Я боюсь, что когда-нибудь ты меня не услышишь".
Авторские примечания: ООС, возможно.

Полузадушенный всхлип вместо растерянного, испуганного крика, застывает, не родившись, когда жесткие, грубые, узловатые пальцы цепко смыкаются на горле. Удерживают под подбородком, давят, держат. Не душат - вовсе нет, только держат, намертво вжимая всем весом в черную, мутную воду.
Голова кружится, перед глазами все плывет, чужая ладонь больно давит на кадык, не позволяя поднять голову. Он судорожно пытается вдохнуть и, вырываясь, захлебывается - снова и снова. Легкие разрывает болью, пальцы судорожно царапают камни на мелководье, глубоко зарываются в мелкий, колючий речной песок.
"Нет, нет, нет!" - судорожно колотится на самой кромке сознания. Последняя связная мысль - в следующую же минуту он теряет и это умение - думать связно, контролировать себя, экономить воздух... Бьется, выгибаясь всем телом, пытаясь сбросить с себя давящую тяжесть - извернуться, выгнуться, вывернуться... Беспорядочно расходуя последние крохи драгоценного кислорода. Захлебываясь грязной, мутной водой и слепым, безумным, отчаянным, почти животным страхом.
Страх и боль, раздирающая легкие. Темнота, разом сомкнувшаяся со всех сторон. Крик, задушенный в горле, и нечеловеческое усилие на самом пике судороги, болезненного спазма, прокатившегося волной по всем нервным окончаниям тела.
Крик, никому не слышный вопль глухого отчаяния, за несколько секунд до смерти разрезавший белым светом черную пустоту.
- Рао!
Воздух обжигает легкие живительным холодком. Тело мокрое от пота и тут же, в две секунды охваченное мелким ознобом. Будто бы он и в самом деле только что вынырнул из воды.
Темно хоть глаза выколи, но с соседней постели уже раздается негромкое сонное ворчание "Ну что на этот раз?", и через несколько секунд маленьким, теплым огоньком, почти домашним мягким светом вспыхивает старая керосиновая лампа.
- Если ты еще раз разбудишь меня за три часа до подъема - будешь спать снаружи. И нет, меня не волнуют резкие перепады суточной температуры в этой местности.
Две минуты - чтобы отдышаться, одна чтобы натянуть привычную ухмылку на лицо. Еще три - заставить голос не дрожать. Подтянуть колени к груди и крепко-накрепко обхватить их руками.
- И тебе даже не будет меня жаль?
Усталый вздох и слабый свет чуть покачивающейся в руках лампы, сосредоточенно цепляемой на крюк в верхней балке палатки.
- И ты спрашиваешь это, разбудив меня в три часа ночи? Возможно, будет. Но только на следующее утро.
- Ты бессердечная сволочь.
- Я в курсе.
Голос слушается плохо, в горле першит. Будто бы его в самом деле душили. Пытались утопить. Будто бы он в самом деле нахлебался грязной, вонючей воды из канала...
Токуса пробует пошутить, пробует просто рассмеяться - должно помочь, но смех выходит хриплым и жалким.
- Учти, что если ты меня все-таки выставишь - терять мне нечего. Начну проситься на ночлег к самому сердобольному в этом лагере человеку.
- Боюсь, что терпение и христианское милосердие Говарда Линка ты исчерпал еще на прошлой неделе, - даже сонный и по этой причине наверняка злой как черт, Мадарао как всегда невозмутим.
- Ты забыл о нашей доброй и, что немаловажно, прекрасной самаритянке.
Старший редко тратит на слова больше, чем лично ему кажется нужным. Подхваченная с постели неуловимым движением руки и метко запущенная в сторону напарника подушка - самый простой ответ, никак не нуждающийся в пояснениях.
- Прекрати ради Господа Бога, Тевак будет первой, кто выставит тебя на улицу.
- Ну да, она же твоя сестра все-таки... Но она хотя бы даст еще одно одеяло. А не это вот. - Токуса вертит в руках ловко перехваченный мягкий метательный снаряд. - Для тех, кто спит на улице - определенно ненужная роскошь.
Мадарао ловит несчастную "роскошь", все с тем же невозмутимым выражением лица возвращая ее обратно на свою постель, и между делом все-таки участливо интересуется:
- Снова кошмары?
- Удивлен? - ответ вопросом на вопрос - излюбленная тактика.
- Вообще-то нет, - старший абсолютно спокойно пожимает плечами и через несколько минут в молчании, добавляет. - Было бы странно, если бы было иначе.
- То есть? По мне, так каждый в Вороне рано или поздно отвыкает видеть сны. Вон, этого, штабного спроси. Ему что-нибудь когда-нибудь снится? За исключением новых пирожных от Леверье, горы документов и твоей сестры, конечно же.
- Оставь Линка в покое. И мою сестру, кстати, тоже. Иначе я начну думать, что ты ревнуешь.
- Кого и к кому? Тоже мне, выдумал. Черт с ним, с этим...
Подобрать подходящий и не слишком оскорбительный эпитет сейчас слишком трудно и лучше просто промолчать. Или мимически изобразить все, что он никогда не решится произнести вслух. По крайней мере, не при старшем.
Мадарао все еще считает себя ответственным за этого мальчишку. Мадарао единственный, кто не расценивал его уход как предательство. Мадарао единственный, кто никогда в нем не сомневался.
Токуса немного - ровно настолько, чтобы признаться в этом самому себе, завидует. Старшему - потому что у него самого нет этой веры и этого спокойствия, неизменного благородства, если хотите. И Говарду - потому, что младшему инспектору не снятся кошмары почти каждую ночь. Хотя теперь, наверное, и ему тоже будут сниться.
Мадарао неопределенно усмехается, лениво изучая взглядом сжавшуюся, сгорбленную фигуру напарника и совсем не стремится нарушить нависшую над ними тишину. Просто лежит на своей постели, заложив руки за голову, и рассматривает то Токусу, то лампу на потолке.
Старшему сейчас точно хочется спать - очень сильно, завтра же снова намечается день не из легких, но Токуса хочет слышать его голос. Нет, даже не так - ему это важно, жизненно необходимо его услышать.
Потому, что иначе кажется, что хрупкая реальность этой ночи - в безопасности, в тепле может снова обернуться черной бездной. Удушающим пластом мутной, грязной воды и тяжелой ладонью, сомкнувшейся на горле. Болью. Смертью.
И спокойный, негромкий голос командира сейчас единственное подтверждение того, что все реально, а кошмар уже отступил обратно в прошлое.
Токуса не может попросить вслух, но почти уверен, что Мадарао все равно как-то слышит отчаянное "Не молчи! Ради Господа Бога, скажи же хоть что-нибудь!". Потому что практически тут же сонную тишину разрывает вопрос, на который он предпочел бы никогда не давать ответа.
- Так что тебе снилось?
Сложно ответить так, чтобы у командира не возникло желания написать в следующем отчете короткое письмо Рене и выпросить таким образом несколько дней отдыха и больничного режима для своего напарника. Недавно проведенные эксперименты, как один раз робко пошутил Кире, дают прекрасный повод для незапланированного отдыха, но Токусу такая перспектива совсем не привлекала. Особенно сейчас.
- Ты уверен, что хочешь это знать?
Старший посмотрел на него как на идиота - весьма снисходительно, одним взглядом давая понять, что подобный вопрос - абсолютно лишнее. Уверен, если спросил, конечно же, Мадарао не из тех, кто привык и кто с легкость может позволить себе бросать слова на ветер.
- Предупреждаю на всякий случай - эксперименты с Темной Материей тут совершенно не при чем. Это... это старое.
Понимающий вздох в принципе избавил его от пояснений, но все же голос дрогнул и сорвался. Будто бы в груди только что развернули плотно скрученную стальную пружину.
- Я умирал. Там, во сне. Меня убивали.
Постыдная дрожь вновь вернулась к рукам и коленям.
- Сны это всего лишь игра подсознания, - философски изрек командир, вновь вернувшись к разглядыванию потолка. - Это лишь часть твоих воспоминаний - не самая приятная, безусловно, но это только твоя память и справиться с ней ты можешь сам. Знаешь же, что во сне человек может все?
- Да, а что толку? Рао, тебе самому-то когда-нибудь такое снится?
- Собственная смерть? Нет, - старший приподнимается, садится на постели и недобрая усмешка искажает его губы.
Он молчит и Токуса по глазам и улыбке читает недосказанную часть ответа: "Мне снятся вещи и пострашнее". И легко верит в то, что это действительно так. Понимает так же и то, что пора прекращать этот совершенно неуместный для трех часов ночи разговор. Повернуться на бок, заткнуться до утра и позволить погасить свет. Просто дать уже командиру выспаться, наконец, и попробовать заснуть самому.
Но еще несколько минут. Только несколько слов, и, может быть, он все-таки сможет сомкнуть глаза до рассвета.
- Это больно, Рао. Больно и страшно.
Очень больно, но страха все-таки больше.
Потому что там, во сне, он полностью беззащитен и слаб. Беспомощен. Там он не знает о том, что все это на самом деле сон, "всего лишь игра подсознания". Там - все по-настоящему. И в картине своего прошлого он бессилен что-либо изменить.
Он не просто видит заново тот день, когда его - еще ребенка, мальчишку-карманника, пытались лишить жизни. Он переживает его заново - по одному и тому же, всегда неизменному сценарию.
Там он не Ворон и не один из Третьих апостолов. Там у него нет абсолютно никаких способностей, а в карманах нет даже раскладного ножа. Там он просто ребенок, слабый мальчишка.
Всех сил которого всегда хватает только на один единственный крик - из раза в раз, одно и то же. Отчаянный крик о помощи, жалобная испуганная мольба, вложенная лишь в звук чужого имени.
Как рассказать об этом? И вообще - стоит ли? Острый на язык, умеющий метко высказаться Токуса просто не знает - как. Какие слова нужно подобрать, чтобы Мадарао, смеясь, не назвал его так же, как до сих пор зовет их "штабного". Мальчишкой, ребенком.
Говард Линк старшему ровесник, что вообще никак не заметно, и на это обращение никогда не обижается. А Токусу, который младше командира только на год, такое больно заденет.
Но пока он сосредоточенно раздумывает над этим, пытается придумать хоть что-то - любую шутку, вспомнить последний анекдот, которым можно замять неловкий разговор, старший, которому явно надоело ждать, спрашивает сам. Угадывает - как всегда, перед ним, как и перед Господом, все как на ладони...
- Скажи мне просто, что тебя тревожит, чтобы мне уже можно было заснуть с чистой совестью. Ты ведь не боли боишься. И не смерти.
- Боюсь на самом деле. И того, и другого, - Токуса хмыкает, вновь покрепче обхватывая колени. - Но ты ведь не об этом?
Ответ "да" дан только легким кивком головы. Мадарао не любит слова, играть и жонглировать которыми умеет не хуже, а то и лучше многих других. Наверняка догадался, наверняка уже знает, заранее знает ответ...
Но если он что-то действительно хочет услышать, то лучше сказать. Правду, не отшучиваясь и не тая.
- Я боюсь, что когда-нибудь ты меня не услышишь.
- Это будет сложно, знаешь ли, - старший усмехается, глядя куда-то в дальний темный угол палатки - невидящим рассеянным взглядом, будто бы сквозь собеседника.
- Что не услышишь или просто не сможешь придти.
Так тяжело было выдавить, вытащить из себя эти две жалкие фразы, и так болезненно легко потом. Чувствовать себя ненавязчиво, по-дружески, почти нежно выпотрошенным, открытым настолько, будто с него не то, что ледяной панцирь, защитную броню сняли - кожу содрали. Вскрыли грудную клетку, вынули сердце из ребер и позволили ему - горячему, еще живому, надрывно биться в чужих руках.
Сам он его положил в эти руки. Не чужие - родные, уверенные, теплые, сильные, осторожные. Сам так захотел, сам отчаянно в этом нуждался... Ну и отдал, не спросясь. Не зная и знать не желая другого.
От Мадарао всем вечно что-нибудь да нужно. Кире - чтобы кто-то сопли утирал, Тевак - чтобы утешил, когда она в очередной раз своего штабного вспомнит. Гоши - чтобы спину прикрыли, штабному этому - чтоб почти с того света достали. Рене - чтоб было за чей счет былое влияние семьи поднимать. Леверье... Ну этому понятно что.
А ему самому? Появление по первому зову? Хуже всех их вместе взятых, право слово...
"Я боюсь, что ты меня не услышишь"...
Старший усмехается и пожимает плечами, привычным взмахом ладони отбрасывая растрепанную челку со лба - чтобы в глаза не лезла.
Он не спрашивает того, что было бы сейчас уместно - все эти "Ты же мне доверяешь?", "Ты же знаешь что это не так?", и не дает никаких обещаний. Он просто, буднично, будто бы о погоде, говорит, усмехаясь:
- Услышу. И приду. Только если сам к тому времени жив буду.
И добавляет, смеясь:
- Ложись уже спать, черт возьми.
- Есть, командир. Приказ понят, разрешите приступать к исполнению.
Токуса сам тянется задуть догорающий светильник, невольно думая о том, что Мадарао не любит разговоры просто потому, что каждое его слово почти всегда звучит как обещание. Клятва, которую нельзя нарушить. Никогда.
И потому он знает словам цену. И потому для Токусы так ценно каждое его слово. Особенно - обращенное к нему. Особенно - обещание.
Проваливаясь в здоровый, спокойный сон без сновидений, он думает, что одну клятву Мадарао ему уже дал - никогда не оставлять, всегда быть рядом.
Вторую он возьмет чуть позже - через несколько дней, здесь же - в этом пыльном, жарком Иордане, почти с отвращением глядя на свое искалеченное тело.
"Поклянись мне, что выживешь".
Поклянись, что я дойду до конца этой войны вместе с тобою.

@темы: D.Gray-man: Вороны.(табл.30), .IV.5 Звуки, #fandom: D.Gray-man