17:07 

chipchirgan
Граф Цимлянский, борец против пьянства
1.
Название: Сон разума.
Фандом: Stargate Atlantis.
Герои: Родни МакКей, Джон Шеппард.
Тема: Измена по пьяни.
Объём: 3168 слов.
Тип: слэш.
Рейтинг: R.
Саммари: Сон разума не всегда рождает чудовищ.

Балкон, нависающий над беснующимся танцполом, постепенно заполняется, и Родни рад, что команда раскололась, а они с Джоном взяли в рабство официанта и спрятались за тяжелыми бордовыми занавесками одной из ниш, в которые манили темными скатертями и уютной изоляцией VIP-столики. В ушах гулко бухает чуть смягченная толстым бархатом однообразная музыка – или кровь, разогретая алкоголем, замкнутым пространством и близостью Джона.
Прибыв на Атлантиду, Сэм сразу попросила их ввести ее в курс дела, а потом кивнула и спокойно, без тени смущения, заявила, что руководство военным контингентом и научным отделом передается Лорну и Зеленке соответственно, а команда на две недели с того момента, как их ноги ступят на Землю или куда-то еще за пределами Атлантиды, отстраняется от любой профильной деятельности. Они пытались протестовать, указывать, что у Зеленки насморк и он рассеян из-за лекарств, а Лорн не умеет писать отчеты, что у города слишком мало энергии, чтобы тратить ее на них, но Сэм, не дрогнув ни единым мускулом, сказала, что завтра здесь будет «Дедал» и вообще, все согласовано, это приказ и она отдаст всех четверых под трибунал, если они ослушаются. Она даже разрешила взять с собой пегасцев, когда Джон попробовал заикнуться, что будет скучать без лучшей половины команды.
Когда «Дедал» сбросил их под гору и Родни вдохнул земной воздух, пахнущий суетой, озабоченностью и кучей мелких, неприятных, но жизненно важных дел, так не похожий на полный безмятежности даже в разгар бури воздух Атлантиды, он подумал, что идея все-таки не так плоха, как показалось ему сначала. Память все громче подсказывала, что была жизнь и до Атлантиды, и жизнь вполне приличная. Здесь на улицах было много людей, не знавших почти ничего по сравнению с лантийцами, не отягощенных постоянно растущим грузом знания, не терявших друзей, а если и терявших, то не виноватых в этом. Здесь можно было спать ночью, работать днем, хорошо проводить свободное время вечером. Здесь был дом. Чуткие пегасцы замечали, как расправляются плечи товарищей по команде, и тоже переставали нервничать.
Их поселили в отель, уходящий под землю, наверно, на столько же этажей, на сколько в небо. Распаковав вещи и посидев каждый в своем номере минут пять, они одновременно вышли в коридор, посмотрели друг на друга и целый день шлялись по городу, пегасцы – жадно рассматривая все вокруг, земляне – вспоминая. Однако даже такой марш-бросок по энергозатратам не шел ни в какое сравнение с самой простенькой миссией, и вечером, стоя в холле, они поняли, что разойтись сейчас по комнатам будет очень неразумно: в подобных случаях в комплекте с одиночеством обязательно идет смутная тревога, сбившиеся в комок горячие простыни, духота и кошмары, если вдруг удастся уснуть. Первым сдвинулся с места Ронон: услышав звуки стрельбы из зала игровых автоматов, он молча устремился туда, закатывая рукава. Тейла сказала, что хочет посмотреть на земные танцы, улыбнулась и пошла к лифтам («Не думай, что мы все такие!» - крикнул Джон ей вслед). Родни посмотрел на Джона, они немножко степенно побродили туда-сюда по холлу, привыкая к вычурной роскоши, а потом Джон вздохнул и сказал, что бар у него в номере совсем никуда не годится, а он сегодня собирается нажраться, как свинья, так что почему бы им не спуститься в нормальный бар, где есть много нормальной выпивки, раз уж за них платит государство?
Спускаясь по широкой лестнице в полумрак бара, Родни вдруг почувствовал, как напрягается тело и тревожно обостряется внимание. Слишком много плохого за последние годы случилось под землей, чтобы сразу осознать фундаментальное отсутствие угрозы, кроме, пожалуй, риска упасть или наткнуться на что-нибудь в темноте или перепить. Оглянувшись на Джона, Родни заметил те же напряженно сведенные брови. Он улыбнулся, и Джон расслабился и на секунду переплел пальцы с пальцами Родни.
После первого пива желание просканировать весь зал на предмет внеземных жизненных форм и смертоносного оружия в стадии разработки начало ослабевать. После первого маленького стаканчика чего-то разноцветно-полосатого, что официант поджег, а Джон задул и опрокинул в себя, стало весело. Родни хмыкнул, обнаружив, что объем полосатого измеряется в шотах, но Джон толкнул его локтем, ловко поджег его стаканчик и сказал:
- Представь, что я думаю, что американец запросто обставит канадца по части выпивки. Давай, а то все выгорит.
И Родни послушно сдул синие язычки. Язык и горло обожгло, но сладкие нижние слои оставили только мягкое тепло, и в следующие полчаса доброе имя Канады было восстановлено, а от тяжелой подозрительности не осталось и следа. Потом была какая-то зеленая штука, потом какая-то синяя, а может, наоборот или между ними было еще что-то ядовито-оранжевое – сейчас Родни уже не помнит, он помнит только, что Джон точно выпил намного больше его. У Джона очень горячие руки и глаза как будто светятся в красноватом полумраке. Занавески плотно задернуты, но даже если бы их не было вообще, Родни не смог бы не подаваться вперед каждый раз, когда Джон наклоняется к нему. Родни кажется, что они за три года не целовались столько, сколько за прошедшие три часа, и Джон точно ни разу не сидел так близко так долго, привалившись плечом к Родни. Джон снова тянется к его губам, но занавески колышутся, и Джон откидывается на мягкую плюшевую спинку. Официант беззвучно двигается по комнатке, собирает стаканы, принимает новые заказы и исчезает за занавесками, а у Родни, которого Джон все-таки целует непослушными губами, внутри начинает расти предвкушение ночи, когда им никто не помешает. Целая ночь, думает Родни, целуя Джона в шею и слушая, как он задыхается, а утром можно будет долго не вставать, лежа рядом, на одной подушке, под одним одеялом.
Их обещали не трогать, даже если к городу слетятся все ульи, репликаторы и дженаи галактики, и их действительно не тронут, и сейчас это очень вдохновляет Родни. Через пару дней они начнут тосковать, то и дело бессознательно смотреть в небо и в конце концов слезно попросятся назад, догуливать отпуск на Атлантиде, и пусть там надо постоянно следить, куда ставишь локоть, слезая с Джона, а атозианский алкоголь – не вариант для землянина. Но сейчас, расстегивая две пуговицы на рубашке Джона и распахивая пошире ворот, Родни лихорадочно счастлив, что они на Земле.
Выпитое наконец дает о себе знать, и Родни встает, но ноги еще более ватные, чем он предполагал, и он присаживается на скамью и трясет закружившейся головой. Бессовестный Джон этим тут же пользуется, тянет слабо сопротивляющегося Родни на себя и снова целует его, мокро и жадно. У Родни сбивается дыхание.
- Как маленький, - возмущенно говорит он минуты через три, оторвавшись от Джона и вставая уже увереннее.
- Странные... у тебя... представления о маленьких, - невнятно бормочет Джон. - Закажи мне... самбуку.
- Обойдешься.
Родни идет к выходу, но у самых занавесок не выдерживает и оглядывается. Джон сполз так низко, что его едва видно из-за столика, а ноги торчат из-под него. В порыве собственнического чувства Родни толкает ботинком ботинок Джона, и тот втягивает ноги под столик и блаженно улыбается.
В полутемном туалете пахнет снегом, и Родни долго умывается холодной водой, с наслаждением чувствуя, как она впивается в горящие щеки миллионами иголочек. Все столики на балконе уже заняты, все входы в ниши задернуты занавесками. Джон стоит, шатаясь, крепко вцепившись в занавеску, и шарит взглядом по балкону. Ищет меня, удивительно ясно думает Родни, и его вдруг охватывает странное чувство. Пока Джон будет искать его взглядом, даже с трудом фокусируя этот самый взгляд, все будет хорошо.
Пока Родни наблюдает за Джоном, от группы перегибающихся через перила девушек в ярких открытых нарядах отделяется одна и движется к Джону, целеустремленно, как ледокол. Родни едва не бросается на защиту своих территорий и уже начинает потихоньку распихивать толпу, но потом ему приходит в голову, что будет даже лучше, если Джона заметят с девушкой. Не то чтобы кто-то начал о чем-то догадываться, но перестраховаться никогда не бывает лишним, тем более, что Родни не собирается позволять нахалке зайти слишком далеко.
Девушка тем временем наглеет и начинает лапать Джона, и Родни раздраженно закусывает губу. Джон мотает головой, пытается отодвинуться от нее и вдруг зажмуривается, и девушке этого хватает, чтобы забросить его руку себе на плечи и, потянув на себя, заставить сделать несколько шагов. Джон еще несколько секунд беспомощно цепляется за занавеску, звенящую кольцами, но девушка настойчива, и Джон наконец сдается и начинает перебирать ногами. Они идут к Родни, и он начинает придумывать, как заставить непрошеную гостью отвалить, не нанося ей особенных телесных повреждений, но когда они проходят мимо него, он почему-то отступает на шаг, в тень, а потом, словно часть этой тени, скользит за ними.
Родни смотрит, какой этаж загорается над дверями лифта, закрывшимися за ними, и вызывает соседний. Он приходит почти сразу, и Родни, выскочив в чистый, пахнущий уютом коридор, замечает, как они скрываются за поворотом. Девушка живет в другом конце отеля, и до самой ее двери Родни клянется себе, что вот за этим поворотом он окликнет их, извинится и как-нибудь оклевещет Джона – во имя высшей цели, разумеется. Поворот следует за поворотом; исследовательский интерес оказывается сильнее, чем думал Родни, и вот он уже стоит, прислонившись к стене напротив ее номера, и прикидывает, больше или меньше десяти минут пройдет до того, как Джон выскочит оттуда, как ошпаренный.
Проходит десять минут, и Родни садится на корточки и подпирает голову рукой. Этого времени вполне достаточно, чтобы раздеть Джона и привести в боевую готовность. На первый взгляд девушка бодибилдершей не казалась, да и на второй тоже, но тяжелого полубессознательного мужика на себе через весь отель протащила почти волоком, так что справиться с таким незамысловатым делом точно сможет быстро. То есть Родни уже вполне можно начинать волноваться, но он почему-то спокойно сидит на корточках и ждет.
Наконец дверь распахивается и врезается в предохранительный столбик, не дающий ей врезаться в нежно-кремовую стену. В проеме появляется Джон, цепляясь побелевшими пальцами за косяки, и Родни тяжело сглатывает. Он поднимается, шипя от боли в затекших ногах, и ждет, пока взгляд полузакрытых блестящих глаз не остановится на нем. Пожалуй, на памяти Родни Джон впервые так сильно пьян, и Родни против воли немножко жалеет об этом, правда, не совсем понимает, о чем – что пьян или что впервые. Он уже давно привык и научился нормально жить с тем, что у него сбоят, а иногда и летят все системы, когда Джон рядом, но этот случай совершенно особенный.
Рубашка у Джона почти полностью расстегнута, щеки, шея и грудь измазаны помадой, от него пахнет терпкими духами, и Родни еле сдерживается, чтобы прямо здесь не приступить к ликвидации всех до последнего свидетельств вторжения в их маленький мир. Он прислоняет Джона к стене, пытаясь не смотреть на его радостную улыбку и хоть чуть-чуть притушить желание, и аккуратно застегивает рубашку почти под горло.
- Родни, - бормочет Джон и пробует посмотреть, что он там с ним делает, - ты что, заблудился? Туалет был за углом.
- Тсс, - шепчет Родни, и Джон охотно замолкает и улыбается еще шире.
Вылетевшая из комнаты девушка растрепанная, с красными пятнами вокруг рта и следами помады на тыльной стороне ладони и очень злая. Еще в прихожей она, очевидно, набрала воздуха в грудь, чтобы крикнуть что-нибудь обидное Джону вслед, и давится словами, заметив Родни, еле взглянувшего на нее, и Джона, который не видит ничего вокруг себя, кроме Родни. Девушка несколько секунд смотрит на них – Родни живо представляет себе, как отчаянно и тщетно силится изогнуться единственная извилина у нее в голове, – а потом презрительно бросает:
- Он что, гомик?
- Нет, он просто не любит тупых размалеванных шлюх, даже когда лыка не вяжет, - отвечает Родни, не глядя на нее.
Значит, Джон ничего не сказал про них, думает он.
Джон закидывает руки ему на плечи и тычется носом в шею, мурлыкая что-то ласковое, но девушка уже хлопнула дверью так, что удар чувствует даже Джон, все еще опирающийся о стену, так что беспокоиться не о чем. Джон издает удивленный звук и пытается оглянуться на стену, но Родни уже тащит его по коридору, потому что звук сопровождался теплым выдохом в вырез футболки и у Родни остается только одна мысль – добраться до номера.
Раздеваются они дольше, чем когда-либо: Джон начинает хныкать и цепляться за Родни, когда тот пытается отстраниться, и приходится орудовать в условиях ограниченной мобильности. По привычке Родни старается примоститься на краешке кровати, наконец оторвав от себя Джона и свалив его, возбужденного и бормочущего себе под нос, на кровать, но потом вспоминает, что кровать широкая, необъятная, на ней можно основать маленькую метрополию и пару колоний, и оттаскивает Джона на середину. У кровати даже есть балдахин и, соответственно, четыре столба, балдахин поддерживающих, вспоминает Родни, а Джон как раз накупил себе совершенно идиотских галстуков с Симпсонами, но это все завтра, хотя нет, лучше послезавтра.
Джон, похоже, уже совсем ничего не понимает, но так даже лучше – достойное завершение безумного вечера. Да и сам Родни может думать только о том, какой Джон горячий, снаружи и внутри, и, в очередной раз прижавшись лбом ко лбу Джона и не почувствовав тепла, понимает, что на нем самом тоже можно жарить яичницу.
Время от времени Джон сильно вздрагивает, распахивает глаза и пытается оттолкнуть Родни, очевидно, думая, что девушке все-таки удалось склонить его к адюльтеру, но потом видит, кто нависает над ним, и успокаивается, и пытается зацепить ступней лодыжку, чтобы ноги не срывались с бедер Родни, но делает только хуже, щекоча Родни сползшим носком.
Все заканчивается так же беспорядочно, как началось и продолжилось, но Родни, похоже, именно это и было нужно. Джон все еще слабо постанывает, и Родни потихоньку сходит с ума от этого звука, прижимая Джона к себе.
- Рооодни, - тянет Джон.
Он уже наполовину спит, но пьяная бравада не дает ему признаться в этом даже себе.
- Спи, пожалуйста, - просит Родни.
Ему очень надо успокоиться, иначе он не знает, что с ним будет завтра.
- Хо-ошо, - бормочет Джон, - хо-ошо, Родни...
Родни отпускает, только когда Джон совсем затихает. Он лежит, медленно остывая, и начинает ощущать, что тоже здорово пьян, и ему это не нравится. Хорошая встряска, не сопровождающаяся взрывами, неделями на стимуляторах, глухой ноющей тревогой за город и диким ослепляющим страхом за Джона, иногда нужна, но ему еще долго не захочется повторить.
Утро застает Родни сидящим в кресле и ждущим пробуждения Джона. На прикроватной тумбочке стоит полный графин воды, стакан с водой и зеленая коробочка чудодейственного снадобья от похмелья, найденная в ящике той же тумбочки рядом с презервативами и смазкой. И того, и другого хватит на неделю минимум, и когда вялое шевеление мыслей перестает превращать мозг и глазные яблоки в пюре, Родни думает, что за те три года, что он толком не был на Земле, здесь явно начались перемены к лучшему.
Джон вздыхает чуть глубже и медленно кладет руку на другую половину кровати, а Родни на цыпочках идет к окну и плотнее задергивает портьеры: если уж у него такое ощущение, что кто-то обшил веки изнутри крупным наждаком, Джон, наверно, вообще не сможет открыть глаза. Однако Джон, очевидно, стреляный воробей и даже не пытается их открыть, как и пошевелиться, и только по его быстрому сопению Родни понимает, что он не спит. Родни бросает таблетку в стакан, осторожно садится на край кровати – сопение на секунду прекращается – и ждет, пока таблетка растворится, медленно гладя Джона по голове. Шипение наконец становится неразличимым, вода – прозрачной, и Родни приподнимает голову Джона и подносит стакан к его губам. Джон мычит и сжимает губы.
- Давай, пей, - ласково шепчет Родни. - Представь, что я думаю, что все американцы – как дети-трусишки, которые отказываются от невкусного лекарства.
Джон с трудом пьет; ему удается – наверно, из последних сил – благодарно погладить Родни по руке, когда тот осторожно укладывает его голову обратно на подушку. Через пару минут глаза с припухшими веками приоткрываются и смотрят почти осмысленно, даже немного вопросительно.
- Лантийцы ушли в отрыв, - говорит Родни, и Джон пробует засмеяться, морщится и слабо стонет, оживляя воспоминания о ночи, холодной волной проходящие по телу Родни. Он сжимает кулаки и спрашивает: - Помочь?
Джон едва заметно мотает головой и еще минут пять лежит, расслабив все, что может. Родни сидит, отвернувшись: отголоски ночной дикой, пугающей и притягивающей энергии все еще колышутся над неподвижным телом Джона, а тело Родни болит недостаточно сильно, чтобы помешать ему поддаться и воспользоваться ситуацией.
Кровать не скрипит, когда Джон начинает продвижение к ее краю. Родни успевает сдернуть с него носки; и без них ему хватит приключений по пути к ванной.
Родни вытягивается на кровати и смотрит на дверь ванной. Минут через десять оттуда доносится шум воды, через пять – знакомое задушенное фырканье, в которое Джон вкладывает всю свою ненависть к холодной воде. Родни вдруг думает, а что бы было с ним, если бы он проснулся один, а душ сейчас шумел бы в другом крыле отеля. Странно, но кроме сосущей тоски эта мысль ничего не вызывает – ни злобы, ни ярости, ни желания отомстить. Это немножко пугает, но Родни чувствует, что это нормально, это его реакция, родная, глубинная, не то, чего могли бы ждать от спесивого эгоцентрика с отрицательным уровнем социализации, но Родни понимает: удивительно, но другой человек действительно может значить для него больше, чем он сам и его чувства к этому человеку.
Этот человек выходит из ванной с пушистым полотенцем вокруг бедер и с лицом, целиком и полностью отражающим сжирающую его вину. Родни ждет, что будет дальше.
- Слушай, я...
Родни смотрит на него и думает, что надо бы обнять его, погладить по голове и сказать, что ничего вчера не было, Джон только невольно доказал то, в чем Родни убеждать уже давно не нужно. Но сделать все это Родни не в силах, потому что Джон восхитителен, когда терзается, с этими своими огромными глазами запуганного до полусмерти олененка, с закушенной – наверняка до крови – изнутри щекой, с чуть приоткрытыми искусанными, влажными губами и крепко сжатыми кулаками.
- Я не помню, что вчера было, - Джон дышит тяжело и хрустит пальцами, на лбу и над верхней губой блестят крупные капли пота, - но мне почему-то кажется, что это скорее такой защитный механизм, чем похмелье, ну, знаешь... Как когда происходит что-то такое страшное, что мозг отказывается это вспоминать. Как если бы ты, например, ушел в туалет, а я тебя не дождался и свалил с какой-нибудь грудастой барышней. Может быть, даже на всю ночь. Может быть, даже на очень бурную ночь. Может быть, мне даже понравилось. Прости меня, пожалуйста.
- Может быть или понравилось? - спрашивает Родни, не зная, куда смотреть – на влажный торс, влажные волосы, влажные руки с отчаянно сцепленными пальцами или во влажные глаза с розоватыми белками.
Джон паникует уже совсем неприкрыто, и Родни больше не может его мучить. Он двигается и хлопает ладонью по кровати.
- Иди сюда, - Джон осторожно садится на краешек; Родни еще чуть-чуть, буквально пару секунд, молчит и говорит самым развратным голосом, на какой способен: - Ты такой гибкий, когда пьяный.
В лице Джона ничего не меняется, и Родни тоже со вздохом садится и гладит его по плечу, по волосам, по щекам. Джон смотрит исподлобья, надув губы, и изо всех сил старается не получать удовольствие от прикосновений Родни, наказывая себя за воображаемый проступок. Родни вдруг ясно видит, что никакого одинокого утра и сосущей тоски быть не могло и не будет, что список того, что можно и нельзя, уже давно и глубоко у Джона в подсознании, рядом с умением дышать и моргать, пусть даже он сам не отдает себе в этом отчет. Родни укладывает Джона рядом и крепко обнимает.
- Вчера ты оправдал доверие, которое тебе оказали, сделав подполковником, - говорит он, и Джон начинает мелко дрожать от облегчения. - Проявил завидное владение собой и ситуацией. Должен отметить, что у тебя хороший вкус и твой мозг вытесняется алкоголем не полностью. Но больше я тебе не дам так напиваться.
- Просто не оставляй меня одного, - хрипло просит Джон, и Родни сильно закусывает губу, когда рука Джона с неожиданной силой проходится по его груди. - Гибкость, знаешь ли, пользуется большой популярностью.

2.
Название: Шелкопряд.
Фандом: Stargate Atlantis.
Герои: Родни МакКей, Джон Шеппард; Элизабет Вейр.
Тема: Шелк.
Объём: ~ 2700 слов.
Тип: джен.
Рейтинг: G.
Саммари: «Мне бы только мой крошечный вклад внести, за короткую жизнь сплести хотя бы ниточку шелка».
Авторские примечания: AU к 1*19 «The Siege. Part I».


Более сильного и нескрываемого равнодушия к опасности, чем у майора Шеппарда, Родни, пожалуй, не встречал никогда в жизни. Не то чтобы Родни видел много солдат, чья жизнь висела на волоске, но ему кажется, что даже самые бездушные солдафоны боятся смерти, по крайней мере, позорной. Хотя Родни искренне не понимает, как можно давать смерти положительные определения – эй, ребята, это же смерть! – он готов согласиться, что, например, пасть от жвал жука особенно неприятно даже чисто эстетически. Поэтому он невольно ждет, что Шеппард скажет что-нибудь вроде «передайте Синди, что она моя колибри» или «скажите маме, что я умер в теплых носках», но он только плотнее сжимает белые губы. И это только один из случаев, которые ставят Родни в тупик.
Шеппард чем-то напоминает Родни О'Нилла, но Джек – простой, прямодушный, некрасивый, но обаятельный солдат, а Джон остается загадкой для Родни даже после года близкого общения. Родни не понимает, как можно не любить жизнь, поэтому ему кажется, что майор несколько... не слишком... хорошо, хорошо, ему кажется, что майор туповат. Родни не любит туповатых людей больше, чем всех остальных; они часто не понимают, что туповаты, и задают вопросы, которые кажутся им умными и от которых Родни звереет. Проблема не в этом, ему не привыкать жить и работать в окружении имбецилов. Проблема в том, что майор разрушает его твердую многолетнюю уверенность, что Родни МакКей не поддается влияниям, которым поддаются обычные люди, ему не нужно то, что нужно им, вроде дружбы и тому подобного, и он легко и всегда себя контролирует. С Шеппардом хотят дружить все, несмотря ни на что, и – о ужас! – Родни тоже хочет и от этого звереет еще больше, чем от вопросов туповатых людей. Так что скорее всего отторжение, которое вызывает у него майор, индуцировано нежеланием признавать, насколько он на самом деле нравится Родни. Родни понимает это и лезет от бешенства на стены.
Выяснение высоты психологического болевого порога Шеппарда постепенно становится одним из любимых занятий Родни. Когда в очередной раз происходит что-то ужасное, он первым делом смотрит на майора и мысленно чертыхается, натыкаясь взглядом на сведенные брови – и только. Темные, четко очерченные, подвижные брови, сошедшиеся к переносице и образовавшие две неглубокие складки – даже когда к Атлантиде летят три улья. Родни улетает на спутник Древних почти с радостью: только бы подальше от этого истукана.
Потом становится не до него. Спутник приведен в порядок, хотя Родни здорово приложился спиной об пол, когда Гродин без предупреждения включил гравитацию, и теперь противно ноет поясница. Им пора улетать, но они не могут забрать Гродина, поэтому отлетают подальше и готовятся получать удовольствие. Два улья, огромные и уродливые, летят один над другим, и спутник разрезает их пополам одним выстрелом. Голос Гродина торжествующе вскрикивает у Родни в ухе, а потом третий улей понимает, что произошло, и разносит спутник в мелкие металлические щепки.
Родни понимает, что весь путь до дома проделал с открытым ртом, только когда пилот трогает его за плечо, вылезая из кресла.
На совещании Родни старательно не смотрит на Шеппарда: там наверняка опять эти брови и больше ничего. Он докладывает, что случилось, и передает слово Зеленке, потому что надо рассказать о вирусе и самоуничтожении, а Родни клинит и он не может думать о деле, потому что Гродина больше нет, а его радостный вскрик до сих пор звенит в ушах, потому что остался один чертов улей, с которым они ничего не могут сделать.
- А если его протаранить прыгуном, он взорвется?
- Джон...
- Чисто гипотетически.
- Это плохая идея даже гипотетически.
- Взорвать город, конечно, лучше.
- Родни?
Родни поднимает голову и рассеянно смотрит на Элизабет. Ах, ну конечно, Шеппард придумал, как еще можно показать всем, что ему плевать на смерть.
- Не знаю. Я не специалист по ульям. Может быть, если попасть в двигатель.
- Отлично, - Шеппард встает. - Сколько до него?
- Если он не сбросит скорость, а пилот выжмет все из прыгуна, часов пятнадцать лету.
- Джон, я не разрешаю!
Элизабет сейчас очень похожа на мать Родни, вплоть до интонации и стиснутых рук. Все в ужасе смотрят на Шеппарда, только Родни смотрит в стол.
- Элизабет, Атлантиду нужно сохранить.
- Ты старший офицер!
- Ты правда думаешь, что я доверю это кому-то?
Еще и заносчив, уже зло думает Родни. Да-да, он знает эту теорию про соринку и бревно и охотно признается, что в его случае это скорее электрон и лесовоз. Неприязнь к майору от этого не ослабевает.
- Джон...
Способ решения проблемы такой радикальный, что Элизабет не может придумать хоть какой-нибудь аргумент против, потому что это, пожалуй, и правда их единственный шанс. Но не пытаться заставить Шеппарда отказаться от смертельной авантюры, пусть даже такой слабой безнадежной мольбой, она не может.
Пусть летит, думает Родни, окончательно опускаясь, чем он лучше Гродина? Ген у него сильный, с математикой все в порядке, скорее всего, он сможет с первого раза вмазаться в двигатель.
Шеппард уходит, не дожидаясь официального разрешения.
Когда все расходятся и Родни тоже встает, Элизабет подходит и трогает его за руку. У нее огромные потемневшие глаза – красивые, вдруг замечает Родни, – и губы немного дрожат.
- Никакого иного пути?
- Нет, - резко отвечает Родни, и она сжимает губы – совсем как Шеппард тогда в прыгуне. - Или он, или город.
Элизабет молчит несколько секунд.
- Я знаю, что вы не очень близки, - неуверенно начинает она; эта неуверенность бесит Родни, но он крепится. - Но я хотела бы попросить тебя... Скажи ему, что мы все благодарны. Очень. За всё.
Все без ума от майора. Похоже, даже Родни может устать злиться. Он кивает и идет в ангар.
В ангаре темно и тихо, освещен только один прыгун. Майор обходит его кругом, молодецки хлопает по обшивке, и Родни, незаметно стоящий в тени у входа, морщится. А потом Шеппард вдруг сжимает кулаки и давит на глаза основаниями ладоней.
- Не кисни, - сипло говорит он. - Так надо.
Родни снова открывает рот, стоит и смотрит, как майор не хочет умирать.
Это странно, непонятно и прекрасно, как бабочка, вылезающая из кокона, причем бабочка такая красивая, что уже не помнишь, какой противной была куколка, не помнишь даже, что она была. Родни старается не думать, чего стоит Шеппарду загонять весь парализующий страх и жалость к себе в нахмуренные брови – и только. Все равно представить не удастся.
Родни выходит на свет. Майор замечает его, вздрагивает и отворачивается.
- Чего тебе?
- Я тебя не пущу.
Шеппард удивленно оборачивается и хмурится – на этот раз непонимающе.
- МакКей, что с тобой?
- Если ты пытаешься кому-то что-то доказать – не надо, они все тебя обожают. Меня прислали сказать, что они благодарны, очень, за всё, и думаю, из этого можно сделать вывод, что никто не хочет твоей смерти, понимаешь?
- МакКей...
На лице у него упрямое терпение, и Родни наконец становится по-настоящему страшно. Атлантиде не найти другого такого старшего офицера. Родни уверен, что если бы у нее был голосовой аппарат, рев сейчас было бы слышно на материке. Да и черт бы с ней, с Атлантидой, он сам, доктор Родни МакКей, который ненавидит быть виноватым перед самим собой, вот-вот получит возможность травить себя до конца дней из-за упертого майора, который оказался ему не по зубам.
- Шеппард, пожалуйста, в этом нет никакой необходимости, это бессмысленно!
- Родни...
- Мы придумаем что-нибудь, мы уже почти придумали, пожалуйста, пойдем, я расскажу, я за этим и пришел...
- Родни! - Шеппард хватает его за плечи и встряхивает. - Ты сам знаешь.
- Это бессмысленно, - шепчет Родни. - Мы все умрем без тебя.
У него, видимо, такое несчастное лицо, что Шеппард проникается.
- Ладно, - он смотрит в сторону, покусывая губу. - Давай так. Обещаю, что вернусь. Я придумаю что-нибудь. Всегда можно что-нибудь придумать на месте, имея представление о ситуации. Я должен попробовать, МакКей.
- Я тебе не верю.
- Ладно, - на лице у Шеппарда написана напряженная работа мысли. - Ладно.
Он отпускает Родни и начинает отрывать от рукава нашивку-флаг. Она пришита на совесть – вряд ли в другой галактике у солдат будет время пришивать отваливающиеся нашивки, – но Джон вовремя вспоминает про нож, отпарывает ее и протягивает Родни.
- Залог, - говорит он, заметно нервничая.
Родни вцепляется в нашивку.
- Если ты вернешься, я сам пришью ее обратно, - выпаливает он. - Ты же не захочешь упустить такой шанс, правда? МакКей с иголкой! Столько новых поводов подколоть меня, после того, как я сам исколю себя.
- Ни за что не упущу, - уверенно говорит Шеппард и улыбается.
У него, оказывается, очень хорошая улыбка. День откровений, черт возьми.
Надо ли уточнять, что все пятнадцать часов Родни проводит, приклеившись к экрану сканера и глядя, как крошечная точка подбирается к агрессивно мигающему кружку?
- Родни, ты собираешься сидеть здесь до конца? - осторожно интересуется Элизабет.
- Ты правда думаешь, что я доверю это кому-то? - огрызается Родни.
Элизабет поднимает бровь, и Родни понимает, что повторил слова майора. Она же не знает, что он обещал вернуться, вспоминает Родни, но почему-то не делится с ней своим секретом.
Через четырнадцать часов двадцать семь минут точка и кружок сливаются, вспыхивают и гаснут. Элизабет сквозь зубы объявляет, что улей уничтожен, зал взрывается болезненно-возбужденными криками, и мало-помалу все расходятся. Родни сидит у экрана еще часа два, и ему кажется, что он чувствует, как Атлантида в отчаянии шарит щупальцами сканеров дальнего действия среди обломков.
Перед сном Родни достает нашивку из кармана и внимательно ее разглядывает. Нитки шелковые, стежки аккуратные, изнанка похожа на мягкую фланель. Шелковые звездочки совсем маленькие, даже звезды над Лантией крупнее, но их ровно пятьдесят: Родни несколько раз пересчитывает их. Прохладная гладкость шелка – последняя ассоциация, приходящая Родни на ум, когда речь идет о майоре Шеппарде, но отныне она будет первой и единственной.
Шелкопряд оставил свой кокон и улетел.
Насекомых Родни не любит, но толстые бабочки с мохнатыми брюшками и шоколадными разводами на светло-коричневых крылышках ему нравятся. Может быть, потому, что их единственных боялась в детстве Джинни, безжалостно-насмешливая, когда дело касалось фобий. Может быть, потому, что они приносят пользу, а не просто болтаются туда-сюда, хвастливо выставляя напоказ яркие крылья.
Утром Родни просыпается и снова смотрит на нашивку, весь день носит ее в кармане, то и дело засовывая туда руку и поглаживая лицевую сторону, а вечером еще раз пересчитывает звездочки и медленно переводит взгляд с цвета на цвет. Синий, белый, красный. На следующее утро Родни загадывает цвет и сколько раз за день он увидит его, неважно, где и как: если число будет нечетным – Шеппард вернется. Родни делает так каждое утро, и каждый раз число нечетное, но Шеппард все не возвращается, и Родни начинает думать, что просто подсознательно не фиксирует некоторые разы, подгоняет их количество под нужный результат.
Иногда его охватывает ярость. Он же не знает, чего стоит слово Шеппарда. Он вообще ничего о нем не знает. Правда, потом оказывается, что среди членов экспедиции никто ничего толком не знает о майоре, все познакомились с ним одновременно с Родни или позже. Даже Форд подавленно пожимает плечами. Значит, не туповатый, а скрытный и стеснительный; не заносчивый, а правильно оценивающий свои силы. Ярость сменяется приступом самоунижения и растворяется в нем.
С огромным трудом Элизабет заставляет себя объявить Шеппарда мертвым и призывает всех собраться и думать, как жить дальше. Родни и его ученые прилежно думают, хотя если уж говорить начистоту, думают Радек и эта восторженная азиатка, а Родни просто механически работает руками, да и то плохо. Когда он путает полярность и Атлантида мстительно лупит его током, Элизабет в приказном порядке отправляет его к Бекетту за снотворным и в кровать. Родни лежит, глядя в потолок, и гладит большим пальцем нашивку. Она уже лоснится, белые полоски и звездочки скорее серые, и обметка размахрилась, но Родни уже не может без ощущения шелка под пальцем. Это как перебирать четки или чесать кота за ухом, или слушать дождь, или смотреть, как Шеппард улыбается.
Это уже даже не ранит, просто медленно и методично изматывает, и Родни поражен, обнаружив, что прошло всего четыре дня. Так не пойдет, пора брать себя в руки, решительно думает он, привычно сжимая в кулаке уже почти свернувшуюся в трубочку нашивку. Вот сейчас он в последний раз сходит в зал Врат и проверит сканеры, и все. И пусть в прыгуне можно комфортабельно жить неделю. Ему есть, чем заняться, и без выедания себя изнутри.
Экраны по традиции пустые и темные, и Родни наконец надрывает одну шелковую ниточку, заставляя себя развернуться и пойти к выходу. Он с трудом удерживается на ногах и давится воздухом от взорвавшейся в груди надежды, когда Врата оживают. Через несколько секунд Чак озадаченно говорит: «Личный код майора Шеппарда», Родни вонзает ногти в спинку его кресла, а еще чуть погодя из Врат вылетает прыгун.
Шеппард жив, здоров и вполне весел, хотя ему заметно неловко от всеобщего внимания. На спешно созванном совещании он рассказывает, как решил попробовать одну штуку, а потом уже идти на таран, если не получится.
- Я заставил его выпустить стрелы и сбивал их так, чтобы они врезались в улей.
Это звучит так просто и в то же время так сложно технически, что Родни смотрит недоверчиво.
- Ты серьезно?
Шеппард энергично кивает: воспоминания пробуждают ощущения, и его потряхивает от адреналина.
- Первые две врезались в корпус, третья – в двигатель, улей взорвался, и меня отбросило на приличное расстояние, отрубилось оружие, и с маскировкой, наверно, что-то сделалось, поэтому вы меня не видели. И я... - майор начинает мяться. - Немножко сбился с пути, в общем.
- Немножко?!
Родни очень хочется ударить его лбом об стол, просто чтобы проверить, какой будет звук. Ему кажется, что очень звонкий.
- Ну да, - Шеппард смотрит на него исподлобья. - А потом у меня кончилась вода, и я решил найти планету с Вратами.
- А раньше ты не мог так сделать?
Шеппард опускает глаза. Полный идиот, устало думает Родни, Господи, я был прав, он действительно безнадежный идиот.
- Мы все очень рады, Джон, - невообразимо мягко говорит Элизабет. - Отдыхай.
Родни уходит, как только она распускает совещание. За эти сорок минут порвались еще три нитки.
Вечером в дверь Родни звонят. На пороге стоит Шеппард, уже не такой убитый усталостью и напряжением. Он улыбается и поворачивается к Родни левым боком.
- Я свою часть сделки выполнил. Твоя очередь.
Осознание того, в каком жутком виде нашивка, острое и очень стыдное. Гневная тирада о том, что он не хочет иметь ничего общего с таким безмозглым существом, которое не думает ни о себе, ни о других, забывается до последнего слова.
- Может, тебе лучше взять новую в хозчасти? - упавшим голосом без особой надежды спрашивает он.
Шеппард сразу обижается.
- Так нечестно, - заявляет он. - Вот уж не ожидал, что ты станешь вилять.
- Почему?
Шеппард сдувается и смущенно улыбается.
- Ну... Ты всегда казался мне... честным... и надежным... - он окончательно конфузится, шумно выдыхает и воинственно вздергивает голову. - Так ты будешь пришивать?
Родни облизывает вдруг пересохшие губы и кивает. Шеппард входит и крутит головой, разглядывая комнату, а Родни достает из ящика коробочку со швейными принадлежностями (он приготовил ее сразу после взрыва улья, только нитку в иголку на всякий случай не стал вдевать) и нашивку – чуть поколебавшись – из кармана. Увидев, какая она засаленная и растрепанная, Шеппард изумленно задирает брови, но ничего, слава Богу, не говорит, потому что Родни и так красный, как шелковые полосочки, даже сейчас яркие.
- После того, что случилось, я более чем убежден, что в голове у тебя пусто и зашивать там нечего, но, может быть, все-таки снимешь куртку? Я держу в руках иголку второй раз в жизни, не хочу пришить ее к тебе, - говорит Родни, придирчиво выбирая иголку, чтобы не смотреть на майора.
- А какой был первый? - Шеппард послушно стягивает куртку.
- Хотел зашить сестре рот, - мрачно говорит Родни и добавляет, насладившись шокированным молчанием майора: - У меня порвалась любимая сумка. Мама ее ненавидела и зашивать отказалась.
Шеппард молчит и смотрит, как Родни садится на кровать, подгибая ногу под себя, и вдевает нитку в иголку.
- У тебя есть сестра? - спрашивает он, когда Родни осторожно прокалывает иголкой нашивку.
Тот вздрагивает, сильно укалывается и ворчит:
- Помолчи, если не хочешь, чтобы я измазал твою куртку своей кровью, - но чуть погодя неохотно признается: - Есть. Младшая. Джинни. Садись, чего стоишь.
- А у меня старший брат, Дэйв, - говорит Шеппард, садясь в кресло. - Правда, мы с ним не очень ладим.
- Мы с Джинни тоже.
Вид Родни, чуть ли не носом утыкающегося в нашивку, не слишком располагает к задушевной беседе, но Шеппард начинает рассказывать про брата, и его почему-то не хочется ни прогнать, ни хотя бы заткнуть. Родни отвлеченно слушает и думает, что совсем не в его характере так легко принимать на веру невероятные вещи, вроде счастливого трепетания всех внутренних органов оттого, что какой-то майор сдержал слово и вернулся с того света. Чтобы поверить в эту очевидно смехотворную нелепицу, ему хватает несильной боли от уколов и жесткой ткани куртки вместо нежных шелковых нитей под пальцами.

@темы: #fandom: Stargate Atlantis, .IV.2 Текстуры, .V.2 Штампы, Stargate Atlantis: Джон Шеппард, Родни МакКей. (табл.30)

   

Сто историй

главная